Питер Уоттс 
Зеро

Ложная слепота – 

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=48428050
«П. Уоттс. Огнепад: Ложная слепота. Зеро. Боги насекомых. Полковник. Эхопраксия»: ООО «Издательство АСТ»; Москва; 2019
ISBN 978-5-17-100383-8
Аннотация

Говорят, что человек, приговорённый к смерти, пойдёт на всё, чтобы выжить, избежать своего приговора. А как насчёт человека, который уже чётко понимает, что умер? Что если благодаря сверхсовременной передовой технологии ему будет предложен второй шанс? Остаться в живых, но с одним условием.Не пожалеет ли он о своём выборе, сделанном уже после пребывания на смертном одре? Реальность — жестокая штука и может быть ещё хуже, чем посмертный чёрный экран.

Питер Уоттс
Зеро

Peter Watts
Zeros

Zeros © 2017 by Peter Watts
© Николай Кудрявцев, перевод, 2019
© Данил Криворучко, иллюстрация, 2019
© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Зеро

Моя глубокая благодарность Джордану Бланшу, Джейсону Ноултону, Леоне Ладдеродт и Стиву Перри за их терпение и опыт – ПУ

Асанте умирает, крича. Ад, словно эхокамера: крики, морская вода и лязг металла. Чудовищные тени извиваются на переборках; сетки зеленого света корчатся на каждой поверхности. Сахилиты появляются из спусковой шахты, как твари из лагуны, затянутой тиной, тут же открывают огонь; живот Рашиды взрывается темным туманом, а верхняя часть тела падает на палубу. Кито все еще пытается доползти до гарпуна, лежащего на сушилке – как будто древнее копье для рыб способно отразить монстров с ружьями, пневматикой и крохотными снарядами, которые зарываются глубоко в плоть, а потом наглядно демонстрируют, что произойдет с внутренностями, если выпустить на свободу пятьсот атмосфер.
У Асанте даже гарпуна нет. Только кулаки.
Их он и пускает в дело. Прыгает на сахилитку, которая целится в Кито, замахивается, но тут палуба стонет, накренивается и заваливается набок. Морская вода переливается через край бассейна, каскадами бежит по листам обшивки. Падая, Асанте все-таки бьет захватчицу. Та стреляет куда-то мимо. На иллюминаторе тут же расцветает паутина трещин; тонкая струя воды вырывается из ее центра, пока стекло пытается залечиться по краям.
Последней Асанте видит эмблему с пустынным молотом на гидрокостюме сахилитки, а потом женщина его убивает.

Пять лет

Журчание воды. Скрежет металла о металл. Лязг, бульканье, приглушенные голоса, клаустрофобическое эхо от работающих машин неподалеку.
Асанте открывает глаза.
Он все еще в очистном шлюзе; перед глазами все расплывается, но потом приходит в фокус: видны листы обшивки, балки и глупое граффити Кито («Все тавтологии – это тавтологии»), выцарапанное на краске. Тусклый зеленый свет все еще извивается на биостали, но убийственная энергия из него уже вытекла.
Асанте пытается повернуть голову, но не может. Едва чувствует собственное тело – как будто оно сделано из эктоплазмы, а от нормальной плоти осталось лишь эхо, да и то уходит в небытие где-то ниже поясницы.
Над ним нависает голова насекомого на человеческом теле. Оно говорит на двух языках; на английский накладывается эхо тви:
– Спокойно, солдат. Расслабься.
Голос женщины и автоматики.
Это не сахилитка. Но она вооружена. И опасна.
«Я не солдат», – хочет сказать Асанте, хочет даже закричать. Если тебя приняли за солдата на западном побережье, все может кончиться плохо. Но он даже шептать не в силах. Не чувствует собственный язык. А потом понимает, что не дышит.
Женщина-насекомое (это гидрокостюм, теперь Асанте видит: мандибулы – прибор для электролиза, а фасеточные глаза – это пара дифракционных очков) вытаскивает оперативный «свиток» и разворачивает в полуметре от его лица. Потом бормочет заклинание, и гибкий экран, вспыхнув, оживает, открыв две клавиатуры, расположенные друг над другом: сверху английская, внизу тви.
– Не надо говорить, – объясняет женщина на обоих языках. – Просто смотри на буквы.
Асанте фокусируется на «Н»: та загорается. «Е». «С». Мембрана предсказывает слова, ускоряет переход от саккад к тексту:

НЕ СОЛДАТ РЫБНЫЙ ФЕРМЕР

– Извини, – женщина убирает переводчик; клавиши с тви, мерцая, исчезают. – Это всего лишь фигура речи. Как тебя зовут?

КОДЖО АСАНТЕ

Она поднимает дифракторы на лоб, отстегивает мандибулы. Те свисают набок. Кожа у женщины белая.

ГДЕ КИТО

– Извини, но все мертвы.
«Все остальные», – мысленно поправляет ее Асанте и представляет, как Кито посмеялся бы над его неизлечимым педантизмом.
– Так, нашел, – голос мужской, откуда-то с другой стороны отсека. – Коджо Асанте, Такоради. Двадцать девять лет, стандартное аква… хотя погоди, у него есть военный опыт. Два года в войсках Ганы.
Глаза Асанте начинают лихорадочно метаться по клавиатуре: всего лишь фермер нет.
– Не беспокойся ты так, – она успокаивающе кладет на него руку; Асанте может лишь предположить, что, наверное, та где-то прикасается к телу. – Тут у всех есть боевой опыт, так или иначе. Вы сидите на единственном надежном запасе белка в радиусе трехсот километров. Понятно, что время от времени приходится его защищать.
– И все-таки. – Женщина поворачивается на голос, и Асанте видит бирку на ее плече: Альянс ЗапПола. – Можно его включить в список.
– Если хочешь, только давай по-быстрому. Надводный контакт в двух тысячах метров и приближается.
Она снова возвращается к Асанте:
– Дело вот в чем. Мы опоздали. По идее, нас тут вообще быть не должно, но главный прослышал о планах сахлов и решил проявить небольшую гуманитарную инициативу. Мы успели их отпугнуть и пометить, но вы к тому времени уже все погибли.

Я НЕ

– Нет, Коджо. Ты тоже погиб.

ВЫ МЕНЯ ВОСКРЕ

– Нет.

НО

– Мы лишь активировали твой мозг. Ну, когда нога трясется, если дать по ней током? Коджо, ты такое слово «гальванический» знаешь?
– У него степень по молекулярной морской экологии, – говорит ее невидимый коллега. – Полагаю, он в курсе.
– Ты же почти ничего не чувствуешь, так ведь? Тело как призрак? Мы перезагрузили тебя неполностью. Ты сейчас получаешь остаточные сигналы с нервов, которые еще не поняли, что им конец. Ты – мозг в коробочке, Коджо. И заряд кончается. Но вот в чем фокус. Ты можешь все изменить.
– Кэт, не тяни резину. У нас минут десять, максимум.
Она бросает взгляд через плечо, потом опять на Коджо.
– У нас на «Леви Моргане» есть установка, подлатаем тебя, положим на лед, пока не доберемся домой. А вот там уже стоит аппаратура, которая творит чудеса, будешь как новенький. Но это дело недешевое, Коджо. На каждой такой операции можно разориться.

НЕТ ДЕНЕГ

– А они нам не нужны. Мы хотим, чтобы ты на нас работал. Пятилетние гастроли, может, меньше, посмотрим, как техника себя покажет. Потом отправишься своей дорогой, с внушительной суммой на счете. Настоящий второй шанс. И все пройдет как по нотам, поверь мне. Когда припечет, ты будешь лишь пассажиром в собственном теле. Даже в тренировочном лагере все будет на автомате. Реальный ускоренный курс.

НЕ В ЗАППОЛЕ

– Ты не в том положении, больше нет. Сейчас ты – лишь кусок гниющего мяса с парой кабелей. А я предлагаю тебе спасение, парень. Перерождение.
– Так, все, Кэт, кончай канитель. Они уже почти тут.
– Ну, если тебе не интересно, я просто выдерну шнур. Оставлю, каким нашла.

НЕТ ПОЖАЛУЙСТА ДА

– Что «да», Коджо? Выдернуть шнур? Оставить тебя? Тут надо поконкретнее. Все-таки контракт обговариваем.

ДА ПЕРЕРОЖДЕНИЕ ПЯТИЛЕТНИЙ ТУР

Коджо не понимает, откуда вообще взялось это сомнение, почему где-то внутри странный голос шепчет: «может, мертвым и лучше». Наверное, дело в том, что он на самом деле мертв; отказывающие эндокринные железы просто не в состоянии залить мозг подходящим эликсиром страха, отчаяния и выживания любой ценой. Может, мертвецам действительно на все похер.
Но ему не похер. Он-то может и отдал концы, а вот железы еще сопротивляются. Пока. Он же не отказался. Интересно, а вообще хоть кто-то отказался бы?
– Ну слава тебе Господи! – восклицает Кэт и тянется куда-то за пределы зрения Коджо. А потом, перед тем как все чернеет, говорит:
– Добро пожаловать в корпус зомби.

Машина спасения

Правда, на самом деле их подразделение называли иначе.
– Уясните одно. Нет ни одной причины, по которой солдаты должны хотя бы нос показывать на поле боя.
Тут их все звали Зеро, причем «З» никакого отношения к «зомби» не имела.
– Более того, нет ни одной обоснованной причины, по которой в любой нормальной операции должно быть поле боя. В принципе. Ведь у нас для этого есть экономическая инженерия и Облачный контроль. И если они облажаются, в дело вступят дроны, боты и ТИИ.
Зеро, ноль, нулевая сумма. Ну или как выразился сержант Силано: «Каламбур, уловили? Когито эрго». Всяко лучше, чем «бригада ничтожеств», как предположил Гэрин.
Асанте слушает вводную лекцию по тактике: искусственного инструктора можно даже принять за настоящего, если бы только он не вещал с таким воодушевлением.
– Есть только одна причина, по которой могут вызвать вас, и заключается она вот в чем: все настолько капитально обделались, что теперь в зоне конфликта бушует настоящая буря дерьма.
А еще Асанте бежит вверх по склону горы. Маршрут прекрасный, двадцать километров скал, сосен да мшистого валежника. Тут больше живой зелени, чем во всей пустыне Северной Африки. Асанте даже жалеет, что так ничего и не разглядит.
– Само ваше присутствие говорит о том, что миссия накрылась: ваша работа спасти все, что можно выгрести из-под обломков.
Никакой зелени он не видит. Да и вообще ничего не видит, если уж на то пошло. Асанте ослеп с самой побудки.
– К счастью для вас, экономика, ИИ и Облачной контроль лажают постоянно.
Слепота не полная. Он по-прежнему видит свет, расплывчатые формы в постоянном движении. Как будто смотришь на мир сквозь навощенную бумагу. Когда ты – пассажир, глаза колеблются. Разумеется, они всегда колеблются, взгляд постоянно перескакивает с одного на другое – это называется «саккады» – но мозг все редактирует, выбрасывает движения и перескоки, клеит ясные куски воедино, создавая иллюзию непрерывности.
Но не сейчас. Тут темп саккад зашкаливает, не упускается ничего. Полный сбор данных. Асанте, конечно, ни черта не может разобрать, сплошное мельтешение, все в кашу, но это нормально. Что-то него внутри видит прекрасно: в конце концов, руки и ноги Асанте сейчас двигаются, а он тут вообще ни при чем.
Другие чувства работают по полной: он ощущает ладонями жесткость каната, по которому взбирается на скалу, вбирает запах земли и сосновых иголок, усеивающих тропу. Асанте все еще чувствует еле заметный привкус меди, оставшийся после того, как прикусил щеку пару километров назад. С невероятной четкостью слышит голос по связи. Зомби внутри тоже все впитывает, но у барабанных перепонок нет саккад. Осязательные нервы не прыгают под кожей. Только глаза: по ним сразу все понятно. А еще по тому факту, что тело одержимо синдромом чужой руки.
Асанте называет своего зомби Злым Близнецом. Прозвище придумал отец, когда восьмилетний Коджо в третий раз за неделю отправился на прогулку из-за приступа лунатизма. Как-то за завтраком Асанте рассказал эту историю остальным членам отряда, и только потом понял, какую ошибку совершил. Он до сих пор старается ее загладить.
Сейчас же смеха ради пытается хотя бы на секунду остановиться. Но ЗБ бежит, прыгает, ползет так же, как последние два часа, спокойный и автономный. Все дело в ретросплинальном канале, который вплавили Коджо в кору мозга с месяц назад, крохотном затворе, отделяющем разум от сознания. Этот мод Коджо втравили с помощью нейрокружева, сети нанотрубок и старого доброго метода «поджарь-подрежь». Еще подправили средний мозг, откорректировав древние подпрограммы, отвечающие за преследование жертв. В орбитофронтальную кору ввели гаситель, гарантирующий поведенческое согласие (как говорит Мэддокс, «нельзя, чтобы твоя лучшая половина оставила ключи себе, если ты решишь их вернуть»).
Свежие шрамы после операций чешутся. Голова двигается с нервирующей инерцией, словно в нее вогнали кило свинца, а не пару граммов арсенида и углерода. Коджо не понимает и десятой доли того, что с ним сделали. Но боже, как же хорошо быть таким сильным. Кажется, его тело сейчас может голыми руками разорвать целый взвод солдат.
Иногда он так радуется целых пять – десять минут, пока не вспоминает о других трупах, которым сделки не предложили.
Без всякого предупреждения ЗБ делает пируэт в сторону, поднимает руки вверх и тут Асанте начинает видеть. Буквально на миллисекунду, яркое и отчетливое чистое пятно в море тумана: локхидовский «Питбуль» взгромоздился на гранитный выступ слева, конечности расставил, пулеметы уже начали крутиться. В следующий момент Асанте снова слепнет, отдача идет вдоль руки, как маленькое землетрясение. А тело даже с ритма не сбивается.
– Так, это был захват цели, – замечает инструктор. – Наслаждайтесь видом.
Потом, воспользовавшись возможностью, повторяет основы – только во время захвата цели глаза фокусируются на одной точке достаточно долго, чтобы пассажир мог выглянуть наружу – и снова начинает хвастливо тараторить о системе связей прямой видимости.
Асанте даже не уверен, что остальные слушают то же самое. Тивана из новичков, так что, скорее всего, и она страдает от этих вводных лекций. Калмю точно перешла к курсу по ранениям на поле боя, Гэрин – к инженерному. По словам Мэддокса самому Асанте, наверное, со временем достанется биовооружение, чего образованию пропадать.
Чтобы подготовить готового к бою специалиста, нужно девятнадцать месяцев. Зеро справляются за семь.
Ноги Асанте прекращают двигаться. Со всех сторон доносятся тяжелые вздохи. Голос лейтенанта Метцингера щекочет пространство между ушами:
– Пассажиры, можете пройти в кокпит.
Переключатель захоронен в зрительной коре и связан с силой воображения. Его называют «мандалой». Каждой рекрут выбирает свою и держит ее в секрете: у хитроумного противника не должно быть и малейшего шанса подбросить мастер-ключ на какой-нибудь плакат в разгар битвы. Паттерны не знают даже техники, имплантаты закодированы двойным слепым методом проб и ошибок. «Что-то личное, – говорили участникам программы. – Что-то уникальное, что легко вообразить».
Мандала Асанте – это последовательность четырех слов, набранных рубленым шрифтом. Их он сейчас и представляет:

ВСЕ ТАВТОЛОГИИ
ЭТО ТАВТОЛОГИИ

И мир вдруг со щелчком встает в фокус. Асанте даже запинается, хотя стоит на месте.
Как по команде, левая рука начинает дергаться.
Они где-то на середине склона, на пологом лугу, озаренном лучами солнца. Тут даже есть цветы. Насекомые. Все пахнет жизнью. Силано поднимает дрожащие руки вверх. Калмю с глухим стуком падает на траву, приходит в себя от напряжения, которое едва чувствовала, пока ей управляла лучшая половина, напряжения, которое истощило и ослабило ее, несмотря на двойное количество митохондрий сверх нормы, агонисты АМФ-зависимой киназы и с десяток других модов. Благодаря им весь отряд сейчас ходит в лучших из лучших. Акоста шлепается рядом с ней, улыбаясь солнцу. Гэрин бьет ногой гнилой ствол и оттуда уползает настоящая змея, черт ее подери, желто-черная лента с мелькающим языком. Тивана стоит рядом с Асанте, такая же лысая и с такими же шрамами.
– Красиво тут, да?
Правый глаз у нее слегка косит и дергается; Асанте с трудом заставляет себя смотреть ей прямо в переносицу.
– Недостаточно красиво, чтобы я два часа терпел, сидя с мешком на башке, – Сакс опять предается бессмысленному нытью. – У них что, руки отвалились бы дать нам хоть какой-то видеоканал?
– А еще мы могли бы просто спать, – ворчит Калмю. Оба знают, что все не так-то просто. Мозг – это путаница проводов, извивающаяся от подвала до чердака и обратно; отруби свет в гостиной и обогреватель потухнет. Даже платный просмотр – дело дохлое. В теории вроде бы можно вообще не заморачиваться с этими бегающими глазками – врезать видеоканал прямо в кору, и дело с концом – но мозг у Зеро уже настолько забит имплантатами, что недвижимости для такой чепухи осталось маловато.
Так по крайней мере говорит Мэддокс.
– А мне плевать, – отзывается Акоста. Из-за тика в уголке рта улыбка у него получается неприятная, дергающаяся. – Я бы и в два раза больше посидел в оффлайне, если бы в конце всегда были такие виды.
Акоста радуется любому огрызку природы, который может найти; его родная Гватемала потеряла почти все леса в огненных каруселях сорок второго.
– А ты тут почему? – спрашивает Тивана.
Асанте не сразу понимает, что вопрос адресован ему:
– Прости?
– Акоста у нас любитель природы. Калмю думает, что разбогатеет, когда технику рассекретят. А ты зачем подписался?
Для Асанте это новость. Он даже не знает, как ответить. По его собственному опыту в Зеро не записываются. Отряд сам тебя находит. Странный вопрос, слишком личный. Вызывает в памяти то, о чем как-то не хочется думать.
Вызывает в памяти то, о чем он и так слишком много думает.
– Ну…
К счастью, именно в этот момент по радио в беседу решает вмешаться Мэддокс:
– Так, слушайте все. Проверка симптомов. Силано.
Капрал смотрит на предплечья:
– Все в норме. Даже потряхивает меньше обычного.
– Калмю.
– У меня э… э… э… – она заикается, борется с собой, потом сплевывает от разочарования. – Вот же сука!
– Твою обычную афазию я только что убрал, – говорит Мэддокс. – Гэрин.
– Зрение мерцает каждые пять – десять минут.
– Это улучшение.
– Становится лучше, когда идет физнагрузка. Может, дело в улучшении кровотока.
– Интересно, – замечает Мэддокс. – Тиван…
– Боже, я тебя вижу, я вижу тебя!!!
Сакс валится на спину, его трясет. Закатываются глаза. Пальцы когтями впиваются в землю.
– Я вижу!!!! – кричит он, а потом начинает нести какую-то несуразицу. Головой бьется о землю. Слюни летят во все стороны.
Тивана и Силано бросаются к нему, но по аудиосвязи гремит голос Бога:
– Назад! Всем назад, быстро!
И все подчиняются, так как у Бога голос лейтенанта Дэвида Метцингера, а никто не хочет иметь дело с ним. Дыхание Бога дует с небес, от пропеллеров медицинского вертолета, тот взбивает воздух невозможной тишиной, хотя его уже все видят, просто все, и в стелсе нет смысла, и никогда не было, ведь транспорт всегда рядом, просто на глаза не попадается, на всякий случай.
Сакс замолкает. Лицо – сплошная судорога, позвоночник как натянутый лук. Вертолет приземляется, вуп-вуп-вуп лопастей едва слышно даже с десяти метров. Машину рвет медиками и носилками, и сверкающе-черными пасхальными яйцами дронов с суставчатыми насекомьими ножками, поджатыми к брюшкам. Зеро отходят; медики окружают пострадавшего и загораживают тело.
Опять Метцингер:
– Ладно, мясотрясы. Всем отбой. Возвращаемся в Котэ.
Силано отворачивается, глаза уже забегали. Тивана и Калмю превращаются секундой позже. Гэрин шлепает Асанте по спине:
– Ладно, мужик, пора идти. Всякое случается, сам понимаешь, – и исчезает в собственной голове.
– Рядовой Асанте! Немедленно!
Коджо стоит на росчисти один, призывает мандалу и проваливается в слепоту. Тело поворачивается. Ноги двигаются. Что-то начинает бег вниз по склону. Искусственный инструктор, всегда чувствительный к контексту, заводит лекцию о том, как справиться с потерей в бою.
Это все к лучшему, Асанте знает. В такое время пассажирам удобнее. Все эти глюки… побочные эффекты: в зомби-режиме они не проявляются никогда.
Что совершенно логично. Ведь именно в это существо вложили все деньги.

От станции к станции

Иногда он все еще просыпается ночью, приходит в себя от шока, от понимания, что по-прежнему существует – словно знание о собственной смерти добралось до него не сразу, дошло лишь спустя дни или недели, и теперь у Асанте дрожат колени, и перехватывает дыхание. Он постоянно ловит себя на том, что вызывает мандалу, а это всего лишь рефлекс бей/бегис на уже давно выдохшийся стимул. Смотрит на потолок, с трудом унимает панику, чувствует умиротворение, прислушиваясь к дыханию сослуживцев. Старается не думать о Кито и Рашиде. Старается не думать в принципе. Иногда очухивается в кают-компании, один, если не считать обязательного дрона, парящего за углом; тот всегда готов поднять тревогу и ввести лекарство, если Асанте вдруг свалится из-за какой-нибудь запоздавшей и жесткой реакции на сотню новых модов. Коджо смотрит на мир через один из изувеченных терминалов Котэ, базы КВС, (серфить можно, посылать ничего нельзя). Скользит по проводам и оптоволокну, отражается от геосинхронных станций до самой Ганы: направляет спутниковые камеры на головокружительно-эшеровскую аркологию университетских комплексов, подсаживается в мозг к роботам, бредущим по восточной части Рынка Маколы, снова удивляется гигантским генномодифицированным улиткам – некоторые уже размером с центрифугу – именно из-за них в шестилетнем Асанте вспыхнула первая искорка страсти к биологии. Он призраком странствует по знакомым улицам, где кенке и рыба всегда были вкуснее, если их печатали китайцы, пусть все рецепты и копировали у местных. Прекрасный хаос уличных барабанщиков во время Адая.
Асанте никогда не ищет друзей или родственников. Он не знает, почему: может, все еще не готов, может, наоборот уже пошел дальше. Он понимает одно: не стоит будить то, что лишь недавно заснуло.
Нулевая сумма. Новая жизнь. А еще игра, которой, как правило, оправдывают вооруженные конфликты.
И нулевое существование. Если у вас есть склонность к латыни.

* * *

Они зависают над затонувшим комплексом, уже давно брошенным на поживу прибывающим водам Галвестонского залива: резервуары размером с собор, все в потеках ржавчины и гнили, башенные фильтры в двенадцать этажей высотой, переплетающиеся трубы, настолько массивные, что в них можно ходить.
Гэрин подсаживается рядом:
– Выглядит так, как будто краб изнасиловал осьминога.
– Ребята у вас какие-то дерганые, – говорит шериф. (Асанте тут же сжимает кулак, чтобы унять дрожь.) – Они под чем-то?
Метцингер не обращает внимания на вопрос.
– Захватчики выдвинули какие-нибудь требования?
– Как обычно. Прекратить нормирование, иначе они тут все взорвут. – Шериф качает головой, хочет вытереть пот со лба и чуть не бьет себя в лицо, когда ветхий экзоскелет «Бомбардир» глючит и чрезмерно компенсирует движение. – Тут все пошло псу под хвост, когда Эдуардс  пересохло.
– Они хотят разобраться с нехваткой воды, взорвав опреснители?
– А что, в ваших краях народ всегда действует разумно, лейтенант?
По пути сюда отряд проанализировал заводские спецификации до последней заклепки. По крайней мере, зомби проанализировали, совершенно безмолвно, одолженные взаймы глаза бегали по видеозаписям и фонам, вбирая то, что Асанте не смог бы воспринять, даже если бы увидел все сам. Ему известно лишь то, – Метцингер расщедрился на краткий брифинг для тех, кто путешествует туристическим классом, – что установку купили у Катара еще в те времена, когда краска могла облупиться, а металл – заржаветь, когда ты зарабатывал столько, что мог купить всю планету, просто выкачивая из-под земли вязкие ископаемые. А теперь здесь все рушится, теперь, когда все это перестало быть правдой.
«Да, похоже на Текзит  в миниатюре», – думает Асанте.
– Они все спланировали, – признает шериф. – Взяли херову тучу конденсаторов, подрубили их к генераторам и расставили в правильных местах. Если отправим туда дроны, ЭМП их тут же вырубит, – шериф бросает взгляд через плечо, где – если прищуриться посильнее – в знойном мареве, подымающемся от асфальта, едва проступает силуэт «Чинука». – Туда и в экзах соваться, скорее всего, рискованно, если только они не укреплены.
– Мы не будем пользоваться экзами.
– Насколько мы можем сказать, некоторые окопались у опреснителей, другие – у теплообменников. Шлепнем их микроволновыми, все трубы разорвет. С таким же успехом можем тут все сами пустить на воздух.
– Что по вооружению?
– Да что хотите. «Сиг Сауэры», «Хеклер-Кохи», «Мэсуси». Думаю, у одного даже «Скорп» есть. Насколько нам известно, все кинетическое. Не поджарить.
– На ногах есть что?
– У них там «Волкодав». 46-G.
– Я имею в виду у вас, – уточняет Метцингер.
Шериф морщится:
– Часах в трех отсюда. Конечность повреждена. – Под взглядом Метцингера он продолжает: – «Бостон Дайнэмикс» отсюда свалили пару лет назад. У нас проблемы с запчастями.
– Что насчет местных сил правопорядка? Вы же не можете тут сидеть в оди…
– Да там половина парней из местных сил правопорядка. Откуда, по-вашему, у них «Волкодав»? – Шериф начинает говорить тише, хотя вокруг вроде бы нет техасских патриотов. – Сынок, ты что, думаешь, мы бы вас вызвали, будь у нас выбор? Мы тут правопорядок-то с трудом поддерживаем. Если пойдут слухи, что нам пришлась прибегнуть к внешней помощи, чтобы разрулить семейную ссору…
– Не беспокойтесь. У нас бирок с именами нет, – Метцингер поворачивается к Силано. – Все, сержант, выдвигаемся!
Силано обращается к войскам, когда лейтенант исчезает в замаскированном «Чинуке»:
– Так, прощаемся. Автопилот через тридцать секунд.
Асанте вздыхает про себя. У этих бедолаг нет ни единого шанса. Даже винить их не получается: причина в голоде, отчаянии и отсутствии выбора. Как и в случае с сахилитами, которые убили его самого, в конце той, другой жизни: они были прокляты тем, что родились в пустыне, которая больше не могла их прокормить.
Силано поднимает руку:
– Пошли!
Асанте вызывает мандалу. Мир становится серым. Дрожащая рука успокаивается на рукоятке оружия.
Будет грязно.
Хорошо, что он ничего не увидит.

Герои

Потом Асанте, разумеется, рассмотрит всё в подробностях. Как и все остальные, когда вернутся на базу. Они до сих пор учатся. Весь мир – их большой учебный класс.
– В кайнозое все заботились только о рефлексах, – младший лейтенант Оливер Мэддокс играл при майоре Эмме Росситер, которая сама редко появлялась на людях, роль ученика чародея из Святого ордена нейроинженеров и сейчас болтал с радостью девятилетки на собственном дне рождения. – Стреляй, беги, ложись, ползи, наблюдай за огнем – все это тело совершает бездумно, когда кто-нибудь крикнет «Контакт». Изначально вся программа сводилась к ускорению этих макропараметров. Их никогда не волновало то, что подсознательный разум не только реагирует, но и думает. Анализирует. Я им об этом говорил годами, но они ничего не понимали до настоящего времени.
«Их» Асанте никогда не видел. Они не писали, они не звонили. Никогда не приходили с визитом. Скорее всего, подписывали кучу счетов.
– Но вот здесь перед нами прекрасный пример тактического гения зомби-разума.
Интерфейсы записывали все. После операции Мэддокс собрал все данные воедино, получился сборник лучших хитов с термосигнатурами, предварительными оценками угрозы и кучей алгоритмов экстраполяции для заполнения пробелов. Сейчас он раскладывает доску для игры – стены, полы, промышленная требуха, все магически прозрачное – после чего запускает людей внутрь.
– Итак, у нас восемнадцать тяжеловооруженных противников окопались в каждой стратегической точке, – гомункулы светятся красным на критических участках. – Работает поле помех, а потому телеметрией не поделишься, если только не на линии прямой видимости. У нас есть робот, защищенный от электромагнитного воздействия и запрограммированный атаковать всех, реагировать на любой писк, причем его еще оглушили по всему спектру, так что даже если бы мы раздобыли коды для взлома, он бы их просто не услышал. – Иконка «Волкодава» особенно яркая: наверное, взяли из какого-нибудь рекламного архива «БоДайн». – А еще у нас есть безумный уродец с аварийным размыкателем, и если сердце этого психа остановится, все вокруг взлетит на воздух, – ну, или если он посчитает, что мы слишком близко подобрались к цели. А вы даже не в курсе, что происходит. И тем не менее.
Мэддокс запускает часы. В лабиринте иконки начинают убыстренный танец.
– Гэрин входит первым и сразу капитально лажает. Он лишь слегка задевает нападавшего – даже крови нет – и вдобавок забывает про глушитель. Гэрин – просто молодец. Ты не смог нейтрализовать цель, и теперь все здание в курсе, где ты находишься.
Асанте помнит, как эхо от этого выстрела разлетелось по всему заводу. Помнит, как у него заныло в желудке.
– Тут из-за угла появляется один из приятелей нашего реднека, и… Гэрин снова мажет! Задевает парня по плечу. А вот потом на сцену выходит настоящий монстр всей вечерины, «Волкодав» спешит на выстрелы Гэрина, и этот чувак вооружен и очень опасен, но…
Из-за угла выруливает 46-G. Но целится он не в Гэрина, а берет на мушку террористов. Реднек и его приятель рассыпаются на маленькие красные кучки пиксельной пыли.
– Такого они не ожидали! – ликует Мэддокс. – Их замочил собственный робот! И, как по-вашему, почему это случилось?
Асанте хмурится.
– Значит, два пацана в ауте, Гэрин уже взбирается по лестнице и на трап, прежде чем робот возьмет его на мушку, а там стоит Тивана, с другой стороны здания, и у них с Гэрином происходит зрительный контакт буквально на полсекунды, – между соответствующими иконками мерцает яркая нить, – прежде чем Тивана снова прыгает на нижний уровень и начинает палить по реднекам, притаившимся у противоточной системы. И стрелок из нее такой же дерьмовый, как из Гэрина, да и с глушителем она также лажает.
Выстрелы повсюду, от всех. Асанте помнит, как он, слепой, гадит кирпичами от страха и думает, какой абоа допустил такую идиотскую ошибку, пока «Ранн-Сети» не оживает в его собственных руках, пока он не чувствует отдачу и не слышит звук выстрела, словно 130-децибеловую мишень на собственной спине. Тогда он подумал, что кто-то зачем-то саботировал в отряде все глушители.
Мэддокс по-прежнему в образе.
– Плохие парни откликаются на заваруху и начинают менять позиции. К этому времени Асанте и Силано также подхватили вирус криворукости, а «БоДайн» бегает вокруг и рвет своих на куски. В обороне противника образуется брешь, в нее проникает Калмю – кто-нибудь может прикинуть, каковы шансы на то, что она просто случайно оказалась именно в этом месте? – и без помех может прицелиться в парня с прерывателем. И она кладет его точным выстрелом в шею. Полностью парализует бедолагу, но сердчишко у него по-прежнему бьется равномерно и без помех. Вот мы видим, как Калмю проверяет состояние цели и обезвреживает уже бесполезную машину Судного дня.
И все это, народ, заняло меньше пяти минут. В смысле, от входа до выхода прошло восемнадцать, но после пятой вы уже занимались зачисткой. И вот уже должны пойти титры, и тут Калмю подходит к «Волкодаву», спокойная как танк и гладит этого громилу. Усыпляет его на месте. Полицейские Галвестона получат своего робота обратно без единой царапинки. Пять минут. Это, сука, магия какая-то.
– Так, это… – Гэрин оглядывается. – Как мы это сделали-то?
– Калли, покажи им.
Калмю протягивает вперед запонку:
– Похоже, я это забрала у парня с взрывчаткой.
– Собачий свисток, ары и кеи. – Мэддокс ухмыляется. – 50 килогерц, ни пилот, ни пассажир такой сигнал просто не услышат. Нельзя же перевести робота в режим бешенства без способа отличить друга от врага, правильно? С этими булавками «Волкодав» на вас даже не взглянул бы. Но если их потерять, он за секунду вам горло вырвет. Ваши лучшие половинки могли бы действовать чистенько, бесшумно, но тогда оставшиеся силы противника сидели бы по своим местам в полном вооружении, и никуда бы не рыпались. А их главный козырь заключался в самом крутом роботе «БоДайна». Именно поэтому ваши лучшие половины не стали всех убивать тихо. Нет, они прибегли к шуму и панике. Постреляли все свистки, вызвали пса, а тот атаковал собственных хозяев. Противник в ответ сменил позицию. То есть принялись погонять робота, как овцу, а тот в свою очередь выгнал террористов прямо вам под прицел. Точность из хаоса, но более всего впечатляет то, что у вас не было связи, только редкая оптическая синхронизация, когда вы друг друга видели. По идее, такая сеть ужасно неудобная, заметная, ничего хуже представить невозможно, и если бы я не видел все собственными глазами, то сказал бы, что это полный бред. Но каким-то образом вы, зомби, были в курсе оперативной сводки. Каждый знал, что ему надо сделать для достижения оптимального результата, и предполагал, что так же поступят другие, и групповая стратегия… просто появилась сама собой. Никто не отдавал приказов. Никто, черт побери, даже слова не сказал.
Теперь, когда идет повтор, Асанте все видит сам. Есть в этом какая-то красота: движение узлов, прерывистая сеть лазерных лучей, мерцающая между ними, постепенная концентрация сигнала из шума. Это не просто танец, не просто слаженная командная работа. Это больше похоже на… распределенный организм. Как пальцы на руке, двигающиеся вместе.
– Только помните, если кто спросит, мы такого говорить не будем, – добавляет Мэддокс. – Мы скажем, что в каждом сценарии, при котором Галвестонский завод взлетал на воздух, этот взрыв становился точкой невозврата для всей пост-Текзитовской территории. Мы скажем, что с вероятностью в 95 % такое событие привело бы к широкомасштабным бунтам и волнениям на самом пороге ЗапПола – и именно этот вариант Зеро красиво и тихо предотвратили. Неплохо для первого полевого задания.
Тивана поднимает руку:
– А кто конкретно будет спрашивать?
Хороший вопрос. За тринадцать месяцев с тех пор, как Асанте влился в ряды «Нулевой Суммы», ни один чужак не появился на территории корпуса. Впрочем, неудивительно, ведь Котэ, база канадских вооруженных сил, была закрыта уже двадцать лет; эту информацию Асанте нарыл пару недель назад во вполне доступных и открытых источниках.
Мэддокс еле заметно улыбается:
– Любой, кто кровно заинтересован в традиционной субординации.

Где мы сейчас

Асанте пробуждается в лазарете, стоит у подножия койки Карлоса Акосты. Справа из полуоткрытой двери льется тусклый свет: клин потертого линолеума растворяется во тьме, крохотный красный знак «ВЫХОД» горит в пустоте над лестничным пролетом. Слева стеклянная стена нейрохирургии. Там с потолка свисают суставчатые телеопы, как конечности богомолов с невероятно хрупкими пальцами. Лазеры. Иглы и нанотрубки. Манипуляторы, чувствительные настолько, что способны отделить друг от друга даже атомы. Каждый Зеро столько раз лежал под этими ножами, что сосчитать трудно. Обычно операции ведет софт. Иногда процессом руководят человеческие врачи из каких-то секретных лабораторий, старомодные резчики, которые так ни разу и не показались во плоти, хотя Асанте полосовали частенько.
Акоста лежит на спине, глаза закрыты. Выглядит он почти спокойным. Даже лицевой тик исчез. Он тут уже три дня с тех пор, как потерял правую руку в Гераклионе из-за умных игольников. Дело, конечно, пустое. Все отрастет благодаря вживленной ДНК саламандры да капельницы с аминоглюкозой и стероидами. Будет как новенький уже через три недели – то есть в том состоянии, в котором был, когда Зеро наложили на него лапу – а на ноги встанет уже через полторы. Пока же баланс довольно мудреный: конечно, обмен веществ ему сейчас разогнали до реактивной скорости, но все ради роста тканей. В таких условиях сил не остается даже для похода в ванную.
Коджо Асанте недоумевает, почему стоит здесь в три часа ночи.
Мэддокс говорит, что не стоит волноваться из-за редких приступов лунатизма, особенно, если ты и так имел к ним склонность. Мощных припадков ни у кого не было уже несколько месяцев, с самого Галвестона: сейчас все моды, похоже, занимаются тонкими настройками. Росситер уже давно отозвала ботов-помощников, которые раньше следили за каждым незапланированным шагом подопечных. Майор даже разрешает время от времени покидать базу, когда бойцы хорошо себя ведут.
Впрочем, об остаточных побочных эффектах забывать не стоит. Асанте смотрит на предательскую дрожь в своей ладони, аккуратно берет ее другой рукой и держит, пока нервы не успокоятся. Переводит взгляд на своего друга.
Глаза Акосты открыты.
Но на Асанте они не смотрят. Коджо кажется, что они просто не могут хоть на чем-нибудь остановиться. Дергаются, мечутся, туда-сюда, туда-сюда, вверх-вниз-вверх.
– Карл, – тихо произносит Асанте. – Как дела, мужик?
Тело больного неподвижно. Его дыхание неизменно. Он ничего не говорит.
У зомби с разговорами плохо. Они умные, но невербальные, как пациенты с разделенными полушариями, те тоже слова понимают, но произнести их не могут. С письменным языком проще. Мозги зомби плохо справляются с обычной грамматикой и синтаксисом, но они разработали что-то вроде визуального пиджина, который, по заверениям Мэддокса, эффективнее английского языка. Похоже, именно им и пользуются на всех брифингах.
Мэддокс еще заявил, что его команда сейчас работает над каким-то таймшерным решением, хотят разделить контроль над зоной Брока между лобно-теменной долей и ретроспленальной корой. «Скоро вы буквально сможете с собой поговорить», – говорит он. Но пока без успехов.
Такпад на столике у кровати тускло светится матрицей зиджинских символов. Асанте кладет его под правую руку Акосты.
– Карл?
Ничего.
– Просто подумал, что я… так, зашел проверить, как ты. Ну, будь здоров.
Он на цыпочках идет двери, кладет дрожащие пальцы на ручку. Делает шаг в темноту коридора, на ощупь, по памяти добирается до своей койки.
Эти глаза.
Он их видел уже миллионы раз. Но раньше глаза его сослуживцев танцевали, метались в стоящих прямо телах, в мощных автономных штуках, которые не стояли на месте. Видеть же такое движение в абсолютном покое – видеть, как эти глаза борются, словно попали в ловушку из кости и плоти – словно смотрят на мир из неглубокой могилы, как будто их не зарыли до конца…
Ужас. Вот что в них было. Настоящий ужас.

Мы – мертвецы

Специалист Тарра Калмю исчезла. Утром все видели, как Росситер сообщила эту новость Мэддоксу, и во время разговора тот из Весельчака с вечной придурковатой улыбкой превратился в лейтенанта Камнелица. С другими бойцами он говорить на эту тему отказался. Силано умудрился перехватить Росситер по пути на вертолетную площадку, но сумел выжать из нее лишь пару слов о том, что Калмю «перевели».
Метцингер поначалу посоветовал им не задавать вопросы. А потом отдал такой же приказ.
Но как замечает Тивана – Асанте встречает ее вечером на погрузочной площадке, Тивана сидит, прислонившись спиной к столу, заваленному деталями от машин – можно задать кучу поисковых запросов, ни разу не воспользовавшись знаком вопроса.
– Коллега-труп.
– Коллега-труп.
Так они друг друга приветствуют с тех пор, как узнали, что у них много общего. (Тивана погибла во время атаки реалистов в Гаване. Самый худший отпуск в жизни, по ее словам). Они – единственные из Зеро, (пока, по крайней мере) кого воскресили из мертвых. Поэтому остальные их слегка побаиваются.
И держатся поодаль.
– Гэрин видел ее последней, у «Дыры памяти». – Тивана в смарточках, настроенных на общественную сеть. Конечно, так ей можно заглянуть через плечо, но зато командование не особо мониторит виртуальную активность. – Она болтала с какой-то рыжей женщиной, у той еще было лого «Хансон Геотермал» на куртке.
Две ночи назад Метцингер спустил всех с поводка, наградив за подавление атаки реалистов на гиланд «Созвездие». Они отправились в Банф отдохнуть в реальном мире.
– И?
Отсветы из-под очков раскрашивают щеки Тиваны мерцающим сиянием.
– И полицейский дрон нашел труп женщины, подходящей под это описание, у какой-то общественной трахбудки буквально в двух кварталах к югу. В ту же самую ночь.
– Ох, – Асанте садится на корточки рядом с Тиваной, та сдвигает очки на лоб. Подрагивающий глаз, покачиваясь, смотрит на него.
– Да, – она тяжело вздыхает. – Судя по ДНК, это была некая Никки Стекман.
– И как…
– Они не говорят. Только просят сообщить, если кто-нибудь что-нибудь видел.
– А есть свидетели?
– Ушли они вместе. Завернули в переулок. И больше никаких данных с камер, что странно.
– А там реально не могло быть камер? – бормочет Асанте.
– Нет. Полагаю, что нет.
Они с минуту сидят молча.
– И что ты думаешь? – наконец, спрашивает она.
– Может, Стекман не любила грубо, и дело приняло скверный оборот. Ты же знаешь Калли, она… ей не всегда нравится ответ «нет».
– Нет чему? Мы же все на антилибидниках. Зачем она вообще…
– Она никогда никого не убивала из-за…
– Может, она и не убивала, – говорит Тивана.
Асанте моргает:
– Ты считаешь, она превратилась?
– Может, не по своей вине. Возможно, имплантаты каким-то образом включились, ну, рефлекторно, что ли. Калли увидела непосредственную угрозу, или ее лучшая половина так все интерпретировала. Взяла контроль на себя и разобралась с проблемой.
– Но оно же не должно работать так.
– Оно и нервную систему Сакса не должно было поджарить.
– Да ладно тебе, Соф. Это ж древняя история. Нас бы не отправили на задания, не пофиксив все эти темы.
– Да ну, – ее больной глаз целенаправленно смотрит на его больную руку.
– Наследные глюки не в счет. – Нервы, задетые при операции, лишний миллиампер, проникший в веретенообразную извилину. Какой-нибудь сбой есть у каждого. – Мэддокс говорит…
– Ой, ну разумеется. Мэддокс очень хочет все подчистить. Только на следующей неделе. Или в следующем месяце. Пока приживутся последние отладки, или пока не будет каких-нибудь локальных, сука, конфликтов где-нибудь на Камчатке. А в зомби-режиме глюки даже не проявляются, так чего парится?
– Если бы они считали имплантаты дефективными, то не отправляли бы на задания.
– Ну, что ты, – Тивана разводит руками. – Ты говоришь «задания», я говорю «полевые испытания». В смысле, дух товарищества – это круто! Мы на передовой, мы можем быть Зеро! Но ты просто взгляни на нас, Джо. Силано был мятежником в Рио. У Калмю полно обвинений в неподчинении приказам. Тебя и меня соскребли с обочины. Никого из нас явно нельзя назвать особо выдающимся индивидом.
– А разве не в этом смысл? Что любого можно превратить в суперсолдата?
«То есть любое тело».
– Джо, мы – лабораторные крысы. Они не хотят поджарить мозги отличникам из Вест-Пойнта из-за бета-версии, потому чистят баги сейчас. Если программа пойдет вширь, нас тут уже не будет. А значит… – Она тяжело вздыхает. – Это имплантаты. По крайней мере, я на это надеюсь.
– Надеешься?
– А ты, значит, предпочитаешь вариант, что Калли превратилась в берсерка и без всякой причины убила гражданскую?
У Асанте покалывает в затылке, наверное, психосоматика, он старается не обращать на это внимания и говорит:
– Росситер не стала бы говорить о «переводе» в таком случае. Тогда бы речь шла о военном трибунале.
– Да она никогда не заведет речь о военном трибунале. Когда речь будет идти о нас.
– И то верно.
– Сам подумай. Ты хоть раз видел тут какого-нибудь политика, который приехал посмотреть, куда идут деньги налогоплательщиков? Или хоть одного офицера на базе, помимо Метцингера, Мэддокса или Росситер?
– То есть все это незаконно.
Едва ли это откровение.
– Причем настолько, что, считай, у нас тут царят обычаи каменного века. Мы не знаем, сколько на нас приходится обеспечивающего персонала. Девяносто процентов всей поддерживающей инфраструктуры находятся вне базы, а тут сплошные роботы и телеопы. Мы даже не в курсе, кто нам черепа вскрывает. – Тивана склоняется к нему в сгущающейся тьме, пристально смотрит здоровым глазом. – Это все вуду, Джо. Может, программа и началась с малого, с каких-то элементарных вещей, но сейчас? Ты и я, мы, черт побери, зомби, в буквальном смысле. Мы – воскрешенные трупы, которые танцуют на ниточках, и если ты думаешь, что Персефона Общественная с этим примириться, то ты веришь в нее гораздо сильнее, чем я. Думаю, что о нас не знает Конгресс. И парламент не знает; могу поспорить, что в КСО о нас даже не в курсе, максимум там есть какая-нибудь строчка в бюджете под грифом «психологическое исследование». И они просто не хотят знать. И если все так старательно держат в тени, неужели они позволят какому-то банальному судебному процессу выволочь всю подноготную на свет?
Асанте качает головой:
– Но все равно должна быть подотчетность. Какой-то внутренний процесс.
– Так вот он и есть. Ты исчезаешь, а они говорят, что тебя перевели.
Он на секунду задумывается:
– И что нам делать?
– Для начала поднимем бунт в столовой. Потом маршем пойдем на Оттаву, требуя равных прав для трупов, – Тивани закатывает глаза. – Мы ничего не будет делать. Ты, кажется, забыл: мы умерли. Юридически мы больше не существуем, и если только ты не заключил сделку сильно лучше, чем я, у нас есть единственный способ что-то изменить – не высовываться, пока нас не отправят в почетную отставку. Мне не нравится быть мертвой. Я бы очень хотела когда-нибудь снова воскреснуть. А пока…
Она снимает очки с головы. Выключает их.
– Мы будем действовать осторожно.

Рикошет

Сержант Коджо Асанте действует очень осторожно. И когда идет в бой против реалистов и борцов за права ИИ. И когда его натравливают на хорошо оснащенные частные армии, ведомые идеологией и выгодой, на оборванных повстанцев, воющих лишь из-за жажды и отчаяния, на отбившиеся от рук дарвиновские Банки и неизбежных религиозных экстремистов, которые – спустя четверть века после завершения Темного Десятилетия – так и не прекратили увечить и уничтожать во имя своих Невидимых друзей. Все идет хорошо, пока не приходит двадцать первый месяц его срока, и Асанте убивает троих невооруженных детей где-то неподалеку от побережья Гондураса.
Зеро поднялись из глубин Атлантики, чтобы взять штурмом один из бесчисленных гиландов, путешествующих по океаническим течениям. Иногда их используют беженцы, и на таких гиландах ютятся тысячи людей; другие служат укрытием для аферистов и налоговых уклонистов, которые с радостью плюют на ограничения постоянных юрисдикций. Есть и военные, они покрыты слоем хроматофоров и нанотрубок, глушащих радары: это искусственные острова больше любого аэропорта, невидимые для людей и машин.
«Caçador de Recompensa»  – рыбная ферма, семейный бизнес, зарегистрированный в Бразилии: два скромных гектара низкобортных конструкций на корпусе в виде пончика с кучей плавучих садков посередине. Сейчас гиланд оккупировали силы, верные последней инкарнации «Сияющей тропы». Та до сих пор процветает, так как ее источники снабжения не имеют конкретного адреса – и, как напомнил Метцингер перед погружением, лучше предотвратить битву, чем выиграть ее. Если «Тропа» не сможет кормить свои войска, может, она не пустит их в бой.
Фактически Зеро отправили на миссию спасения.
Асанте подслушивает звуки битвы, вдыхает смрад нефти, соленого воздуха и гнилой рыбы, а картина мира от Злого Близнеца проносится перед глазами кляксами света и непонятными вспышками данных с миллисекундной продолжительностью жизни. Ну если не считать мишеней, разумеется. Если не считать кратких стробоскопических мгновений, когда ЗБ захватывает цель, и лица замирают, а потом расплываются: парочка южноазиатских мужчин в комбинезонах, сжимающих в руках «Хеклер и Кохи». Раненный древний «ЧжанЛу», покачивающийся на двух с половиной ногах, луч из его MAD  -пушки дрожит так, что уже ничего поразить не может. Дети в спасжилетах, два мальчика, одна девочка; судя по виду, им лет семь, десять максимум. Каждый раз Асанте чувствует отдачу автомата, а потом ЗБ тут же переключается на следующую жертву.
В режиме пассажира эмоции ленивы и неповоротливы. В момент выстрела Асанте ничего не чувствует, шок приходит позже. Ужас еще только показывается на горизонте, когда случайный рикошет отправляет Коджо на место водителя.
Пуля не проникает внутрь – чтобы пробиться сквозь крисомаллоновую  броню, плотно обтягивающую кожу, надо побольше сил – но векторы все же взаимодействуют. Инерция переходит от маленького быстрого объекта к медленному и большому. Мозг Асанте вздрагивает в своей полости; мясо ударяется о кость, отскакивает. Серое вещество получает легкую травму, и где-то глубоко в какой-то важной цепи случается короткое замыкание.
Конечно, сначала вспыхивает боль, она, как напалм, разливается по голове, пока эндокринные помпы ее не тушат. В сетке данных огонь, пламя статики и алая иконка, предупреждающая об отключении З-режима. Но потом происходит чудо: Коджо снова видит. Высоко стоящее солнце в ярко-синем небе. Далекую линию горизонта. Столбы маслянистого дыма, поднимающиеся от развороченных машин.
И тела.
В паре сантиметров справа воздух трещит. Асанте инстинктивно падает на палубу, скользкую от крови и серебряных чешуек, давится из-за неожиданной вони, идущей от раздутых рыбьих трупов, которые распирают садок прямо перед ним. («Гибриды атлантического кижуча, – помимо воли замечает он. – Может, даже с новыми генами Шоуэлла»). Турель на гусеницах искрит и дымится с другой стороны, в ее корпусе зияет дыра.
Предплечье Асанте закрывает тень. Откуда-то с неба прыгает Тивана, дифракторы сдвинуты на лоб, глаза бешено танцуют в глазницах. Она зачищает участок, изящно, как стрекоза, приземляется на одну ногу, второй бьет спазматическую турель. Та искрит в последний раз и падает в садок. Тивана исчезает, спускаясь по ближайшему трапу.
Асанте поднимается на ноги, крутится, ища угрозу, не видит ничего, кроме поверженных врагов: курящиеся обрубки автотурелей по периметру, тела мужчины с отстреленной рукой и женщины, которая тщетно тянулась к валяющемуся вдалеке гарпуну. А еще маленькую хрупкую фигурку, чуть ли не вплавленную в палубу: черные палочки вместе рук и ног, белые зубы, осклабившиеся на обгоревшем черепе, все вместе держит растекшаяся лужа оранжевой ткани и поливинилхлорида. Асанте видит все. Не просто отдельные кадры в тумане: нет, дело рук Зеро впервые предстает перед ним с панорамным обзором и иммерсивной четкостью.
«Мы убиваем детей…»
Даже тела взрослых не похожи на бойцов. Максимум на беженцев, которые поневоле решили взять силой то, что иначе не получили бы никогда. Может, они просто хотели добраться до какой-нибудь безопасной зоны. Накормить своих детей.
У его ног смердящий ковер из мертвого лосося бесшумно смыкается над упавшей турелью. Нет, они не кормили никого, кроме миксин и червей.
«Я превратился в сахилита», – Асанте чувствует, как внутри все немеет. Он вызывает интерфейс, не обращает внимания на непонятную ауру по краям зрения, выбирает GPS.
Даже близко не Гондурас. Это Мексиканский залив.
Никто в здравом уме не сунулся бы сюда с рыбофермой. В лучшем случае в водах залива сейчас нет кислорода; в худшем они просто огнеопасны. «Caçador», наверное, дрейфом прошел через Юкатанский канал, а здесь попал в петлю вихревого течения. Вся рыба тут же задохнулась, как только попала в мертвую зону.
Но гиланды не отданы во власть течений. У них есть рудиментарные двигательные установки, они могут причаливать и отчаливать, менять потоки, ложиться на другой курс. То, что «Caçador» настолько далеко забрался в Мексиканский залив, говорит либо о катастрофическом сбое оборудования, либо о чудовищном невежестве.
Первую возможность Асанте может проверить. Он, покачиваясь, идет к ближайшему трапу…
…но тут Тивана и Акоста выпрыгивают из-под палубы. Акоста хватает Коджо за правую руку, Тивана – за левую. Они даже не замедляются. Асанте волочит ноги. Из-за толчка и скорости висок снова колотит от боли.
Он кричит:
– Двигатели…
Новая боль, уже с другой стороны, острая и повторяющаяся: древний грузовой пояс покачивается туда-сюда на теле Акосты, потертая нейлоновая полоска, продетая через набор свинцовых блоков. Как будто тебя бьет крохотный таран. Асанте даже становится интересно, где Акоста достал эту рухлядь; но тут его внимание привлекает Гэрин, он появляется неожиданно, на плече несет чье-то маленькое окровавленное тело. Свободной рукой подхватывает обломок расчлененной турели и несется дальше.
Все бегут к фальшборту.
Тивана вставляет в рот загубник, натягивает дифракторы. Разряжает обойму прямо в палубу перед собой, практически у воды: пули рвут пластик и выгоревшее на солнце стекловолокно, ослабляя причальный кнехт, старый и железный. Она наклоняется, подхватывает его, прижимает к груди, по-прежнему крепко держа Асанте. Он слышит, как с тихим треском выскакивает из сустава кость за секунду до того, как все прыгают в воду.
Они падают головой вперед, их тащат сто килограмм импровизированного балласта. Асанте задыхается, вставляет загубник в рот; выкашливает морскую воду через слив и жадно всасывает свежий гидрокс. Давление обрушивается на барабанные перепонки. Асанте сглатывает, потом еще раз, умудряется опередить разрыв буквально на пару миллибар. Свободы у него достаточно, чтобы вцепиться в лицо и натянуть дифракторы на глаза. Океан тут же приходит в фокус, чистый, как кислота, пустой, словно зеленое стекло.
Но потом все заслоняет белизна.
В этом ослепляющем мгновении видны четыре тонких потока пузырьков, поднимающихся к неожиданно раскалившейся поверхности. Четыре темных тела, падающих прочь от света. Громовой раскат разносится в воде, глубокий, низкий, он скорее чувствуется, чем слышится. Идет отовсюду и ниоткуда.
Поверхность океана в огне. Какая-то невидимая сила сверху рвет в клочки их инверсионный след, раздирает пузырьки на серебряное конфетти. За ними неумолимо гонится ударная волна. Океан раздувается, отступает. Сжимает Асанте, словно в кулаке, растягивает как резину; Тивану и Акосту уносит обратным потоком. Коджо бьется, восстанавливает равновесие, когда сверху материализуются какие-то заостренные формы: оторванные куски заминированного гиланда медленно и торжественно падают в глубину. Клин, оставшийся от палубы и трапа, запутавшийся в оптоволокне, проплывает буквально в паре метров. Тысячи стеклянных рыбьих глаз смотрят из сети, пока обломки растворяются во тьме.
Асанте ищет пятый след из пузырьков, последнюю черную фигуру, которая могла бы уравновесить тех, кто ушел, и тех, кто вернулся. Но наверху никого нет. Внизу еле различимый человек – кажется, Гэрин – вставляет свой загубник в рот телу, обмякшему на его руках. А под ним клубится чернота, заметная даже на фоне глубины: акулоподобный силуэт держит строй в медленном дожде из обломков. Ждет, чтобы забрать домой своих блудных сыновей.
Они находятся слишком близко к берегу. Могут быть свидетели. Накрылась секретная операция. Все, придется выйти из тени и ответить на кое-какие вопросы. Метцингер так расстроится.
Но с другой стороны, они же в Мексиканском заливе.
Любые свидетели вполне могут решить, что он просто горит. Опять.

Леди с ухмыляющейся душой

– Своими словами, сержант. Не торопитесь.
«Мы убили детей. Мы убили детей и потеряли Силано, и я не понимаю, почему. И не знаю, понимаете ли вы».
Но тогда, разумеется, пришлось бы поверить на слово майору Эмме Росситер.
– А ребенок?.. – Метцингер уже подключил трофей Гэрина к системе, когда Асанте взошел на борт подлодки. Гэрин, конечно, понятия не имел, что делает его тело, а Метцингер дискуссий не поощрял.
Да и к лучшему. Все равно ни у кого не было настроения разговаривать.
– Извините, она не выжила, – Росситер выдерживает по ее мнению уважительную паузу. – Если бы могли сосредоточиться непосредственно на теме…
– Дерьмовое было дело, – говорит Асанте. – Сэр.
– Это мы поняли, – майор выдавливает из себя сочувственную улыбку. – Мы надеялись, что вы сообщите нам чуть больше деталей.
– У вас же есть логи.
– Это цифры, сержант. Пиксели. А вы, пусть и совершенно случайно, оказались в уникальном положении, и можете рассказать нам гораздо больше.
– Я даже под палубу не спускался.
Росситер, кажется, чуть расслабилась:
– Тем не менее. Один из вас впервые загрузился прямо во время операции, и мы не хотим, чтобы нечто подобное повторилось. Мэддокс уже работает, переключение будет жестче. Но ваша точка зрения может очень помочь нам в том, чтобы больше таких ситуаций не было.
– Моя точка зрения, сэр, заключается в том, что противник не требовал нашего набора умений.
– Нам интереснее узнать о вашем опыте во время загрузки, сержант. Например, чувствовали ли вы дезориентацию? Видели ли какие-то артефакты на интерфейсе?
Асанте стоит, руки в замок за спиной – здоровая держит больную – и молчит.
– Прекрасно, – улыбка Росситер становится мрачной. – Тогда давайте поговорим о вашей точке зрения. Вы считаете, для такого задания хватило бы усилий регулярных войск? Вы хоть представляете, какие были бы потери, отправь мы туда, скажем, десантников ЗапПола?
– Там были беженцы, сэр. Они не представляли…
– Сто процентов, сержант. Мы бы потеряли всех.
Асанте молчит.
– Неаугментированные солдаты не успели бы уйти с гиланда до взрыва. И даже если бы успели, то не смогли бы увеличить скорость погружения, и их убила бы продольная волна. Думаете, регулярные войска сумели бы принять такое решение? Предвидеть ситуацию, просчитать варианты, на ходу придумать стратегию, чтобы миновать смертельную зону? И все это за минимальное время, его бы хватило максимум команду отдать.
– Мы убили детей, – это практически шепот.
– Сопутствующий ущерб – вопрос, достойный сожаления, но, к сожалению, неизбежный…
– Мы целенаправленно убивали детей.
Росситер начинает возиться с такпадом: стук, стук, в сторону.
– Эти дети, – говорит она наконец. – Они были вооружены?
– Полагаю, что нет, сэр.
– Они были голыми?
– Сэр?
– Вы можете с уверенностью сказать, что они не несли скрытого оружия? Например, пульт дистанционного управления для тысячи килограммов CL-20?
– Они… им было не больше семи или восьми лет, сэр.
– Мне не нужно рассказывать вам о детях-солдатах, сержант. Они – уже несколько веков реалия жизни, особенно в вашем… в любом случае. Просто для интереса, насколько молодым должен быть человек, чтобы вы не считали его потенциальной угрозой?
– Я не знаю, сэр.
– Нет, знаете. И знали. Потому и сочли их мишенью.
– Это был не я!
– Разумеется, не вы. А ваш… злой близнец. Вы же так его называете? – Росситер наклоняется вперед. – Послушайте меня очень внимательно, сержант Асанте, так как вы явно страдаете от серьезных заблуждений относительно того, чем мы тут занимаемся. Ваш близнец не злой, он не действует без причины. Он – это вы: причем он куда больше вот этой скулящей сучки, которая сейчас стоит передо мной.
Асанте стискивает зубы и держит рот на замке.
– Внутреннее чутье, которое вас так беспокоит. Ощущение правильного и неправильного. Как вы думаете, сержант, откуда оно исходит?
– Из опыта. Сэр.
– Это результат вычислений. Целой серии вычислений, которые слишком сложны, чтобы вместиться в пространство сознания. Именно поэтому подсознание посылает вам… так скажем, краткое резюме. Ваш злой близнец знает все о вашем моральном негодовании. Он – его источник. У него гораздо больше информации, чем у вас. И он обрабатывает ее гораздо эффективнее. Может, вам стоит поверить ему? Он знает, что делает.
Он не верит. И ей не верит тоже.
Но, к своему удивлению, Коджо понимает Росситер.
«Она не доказывает свою точку зрения. И это не просто риторика». Озарение появляется в разуме целиком, как яркий осколок, все становится ясно. «Она думала, что все пройдет как по маслу. И сейчас понятия не имеет, что там произошло».
Асанте наблюдает за тем, как двигаются пальцы майора, пока она говорит. Замечает, как она нервно облизывает уголок рта кончиком языка. Росситер смотрит ему в глаза и сразу отворачивается. Она напугана. И сильно.

Оглянись в гневе

Асанте пробуждается, стоя на лугу высоко в горах. Небо безоблачно, в нем полно звезд. Форма Коджо промокла то ли от пота, то ли от росы. Луны нет. Поляну со всех сторон окружают ели. На востоке первые проблески оранжевого света просачиваются сквозь ветви.
Асанте читал, что в это время когда-то пели птицы нескладной симфонией, начинавшей день. Он никогда их не слышал. И сейчас не слышит. В лесу нет звуков, кроме дыхания Коджо…
…и треска ветки под чьей-то ногой.
Он оборачивается. Смутная тень отделяется от тьмы.
– Коллега-труп, – говорит Тивана.
– Коллега-труп, – отвечает Асанте.
– Ты куда-то ушел. Подумала, что лучше пойти за тобой следом. Убедиться, что ты не решил отправиться в самоволку.
– Кажется, ЗБ опять действует.
– Или ты просто ходишь во сне. Люди так делают иногда, – она пожимает плечами. – Может, дело в той же проводке.
– Лунатики людей не убивают.
– На самом деле бывали и такие случаи.
Асанте откашливается:
– А кто-нибудь еще…
– Никто не знает, что ты здесь.
– ЗБ-датчики отключил?
– Нет, я.
– Спасибо.
– Не за что.
Асанте оглядывается:
– Помню, как в первый раз увидел это место. Оно было… волшебным.
– А я углядела в нем иронию. – Коджо удивленно смотрит на нее, и Тивана поясняет: – Ну ты знаешь. Во всем этом дерьме осталось так мало нетронутых мест, и одно из них существует лишь потому, что ЗапПолу нужен полигон для учений, чтобы мы подрывали все вокруг.
– Я в тебе не сомневался.
Звезды тускнеют. Хотя Венеру по-прежнему видно.
– Ты как-то странно себя ведешь, – замечает Тивана. – После всей этой заварухи с «Caçador».
– Заваруха была странная.
– Слышала, – она снова пожимает плечами. – Наверное, надо было самой все увидеть.
Он с трудом улыбается:
– Значит, ты ничего не помнишь…
– Ноги бегут вниз. Ноги бегут вверх. Мой зомби никуда не целился, потому я не знаю, что видела.
– Зато знает Метцингер. И Росситер. – Он присаживается на валун поудобнее. – Мы понятия не имеем, что видят наши собственные глаза, а вот начальство в курсе. Тебя это не беспокоит?
– Не особо. Просто так тут все работает.
– Мы не знаем, что конкретно там делали. Когда в последний раз Мэддокс показывал нам запись с операции? – Асанте чувствует, как напрягаются мускулы челюсти. – Мы вполне можем быть военными преступниками.
– Нет никаких «мы». Не тогда, когда это имеет значение. – Тивана садится рядом. – Кроме того зомби может и без сознания, но они не тупые; они знают, что наш долг – не подчиняться незаконным командам.
– Может, и знают. Только я не уверен, могут ли они пойти против цепей подчинения Мэддокса.
Кажется, где-то рядом готовится запеть птица.
Тивана вздыхает:
– Предположим, ты прав – я не говорю, что ты прав, но предположим, – и они реально послали нас расстрелять гиланд, набитый безоружными беженцами. Забудь о том, что на «Caçador» было столько взрывчатки, что можно было пустить на воздух целую деревню; забудь о том, что там убили Силано… черт побери, там чуть не пришили нас всех. Если все же Метцингер решил разбить пару невинных черепов, то все равно нельзя винить в этом молоток, который он использовал.
– И все же. Череп кому-то разбили.
С противоположной стороны отвечает другая птица. «Рассветный дуэт».
– Должны быть причины, – Тивана словно оценивает собственные слова.
Асанте много знает о «причинах» из той, другой жизни на другом континенте. Например, из мести. Или чтобы другие боялись. Из-за плохого самоконтроля. Наконец, просто смеха ради.
– Какие же?
– Я не знаю, хорошо? Большая картина находится куда выше моей оплаты. Но это не значит, что надо выбрасывать в помойку всю командную цепь каждый раз, когда тебе дают приказ без сопроводительного досье гигов на двадцать. Если ты хочешь, чтобы я поверила, будто мы – рабы фашиствующих детоубийц, то тебе понадобится нечто большее, чем пара отрывочных картин того, что произошло на гиланде.
– А как насчет, не знаю, всей человеческой истории?
Венера наконец исчезла. Восходящее солнце пронизало луг золотом.
– Мы заключили сделку. Она, конечно, хреновая. Только еще хуже быть мертвым. Ты как, сделал бы иной выбор, даже сейчас? Пошел бы на корм рыбам?
Асанте не знает.
– Мы должны были умереть, Джо. Каждое мгновение нашей жизни сейчас – это дар.
Он смотрит на нее с искренним удивлением:
– Я, наверное, никогда не смогу понять, как это у тебя получается.
– Что?
– Совмещать Шопенгауэра и Полианну так, чтобы голова не взорвалась.
Она на секунду сжимает его ладонь. Потом встает:
– Мы прорвемся. Если только не будем раскачивать лодку. До самой почетной отставки, чтоб ее. – Тивана поворачивается к свету, и солнечные лучи озаряют ее лицо. – А до тех пор, если тебе, конечно, интересно, я буду тебя прикрывать.
– Тебя же нет, – напоминает ей Асанте. – По крайней мере, когда это важно.
– Я тебя прикрою.

Берегись этого человека

Замену Силано привлекли со стороны, привезли человека, которого Зеро раньше никогда не видели. Технически он был один из них, характерные шрамы явно зажили совсем недавно. Но что-то в нем казалось неправильным. В том, как он двигался; даже в его чине. Им прислали не младшего специалиста, не капрала и даже не сержанта.
– Поприветствуйте лейтенанта Джима Мура, – говорит им Росситер.
В команду Зеро наконец поставили настоящего офицера. И он – самый молодой из всего отряда. Мур сразу приступает к делу:
– Это шахта Нанисивика, – камеры уезжают под самую крышу мира. – Баффинова Земля, семьсот пятьдесят километров к северу от полярного круга, самое сердце Пояса Слякоти.
Пустынный изломанный пейзаж, сплошные оттенки красного и охряного. Друмлины, холмики и запутанные речные русла.
– Шахту закрыли в начале века. – На экране коричневая дорога, бегущая по какой-то безлюдной долине. Группа зданий. Зияющая пасть в земле. – Сейчас людей там нет, уж слишком далеко. Но не только поэтому. Еще там хранится восемь тысяч тонн высокоактивных ядерных отходов, которые канадское правительство привезло из Индии на консервацию. Очевидно, это была инициатива по диверсификации северной экономики.
Теперь на экране тактические схемы: зона приема и обработки. Железнодорожные рельсы спиралью уходят в Канадский щит. Туннели хранилища ветвятся, как улицы подземных микрорайонов.
– Проект забросили после того, как зеленые потеряли власть в тридцать восьмом году. Этими отходами, кстати, можно отравить кучу городов. Возможно, именно поэтому там сейчас кто-то окопался.
Гэрин поднимает руку:
– Кто-то, сэр?
– Пока у нас есть только сигналы о несанкционированной деятельности, плюс оперативная группа «Север» отправила туда дрон, но тот бесследно исчез. Так что наша цель – идентифицировать фигурантов дела. В зависимости от полученной информации мы либо будем разбираться сами, либо вызовем бомбардировщики. Мы все узнаем, лишь добравшись до шахты.
«Да и тогда конкретно мы ничего не увидим», – думает Асанте и в этот самый момент понимает, почему Мур кажется ему таким странным.
– Ваши лучшие половины получат все детали операции по пути к цели.
Дело не в самом лейтенанте. Дело в том, чего у новичка нет: у Мура не дергается лицо, не дрожат руки. Речь четкая и ясная, глаза не бегают, смотрят спокойно и уверенно, никаких тиков. У Мура нет глюков.
– Мы ожидаем окно высадки уже через семь часов…
Асанте смотрит на Тивану. Та смотрит на него.
Бета-тестирование Зеро подошло к концу.

Подземные жители

«Локхид» сбрасывает их у подножия полуразрушенной пристани. Заброшенные магазины и пустые накренившиеся трейлеры словно нахохлились под мокрым снегом. Когда-то тут был порт; потом заправочная станция ЗапПола еще до того, как появилось само слово «ЗапПол», до того как из-за апокалипсической погоды в Арктике стало проще все запихнуть под воду. Какое-то тут жили рабочие с шахты, а потом из Нанисивика вывезли все ценное и заполнили другим материалом.
На интерфейсе 15:05, осталось меньше часа, если они хотят добраться до цели к закату. Мур ведет их по суше: по обветренным камням, вымоинам и блестящей прыщеватой поверхности, похожей на марсианскую. В полутора километрах от входа в могильник лейтенант приказывает пересесть всем на заднее сиденье.
Под новым управлением ноги Асанте ускоряют темп. Мир тут же размывается. Впрочем, здесь, на ветру, в ослепляющей метели, разницы все равно никакой нет.
Вроде бы вдалеке кто-то ревет и бежит. Чуть ближе слышится характерный разряд Е-40. Это не ЗБ. Глаза Асанте целомудренно скрыты туманом.
Через десяток шагов ветер исчезает. Еще с пяток, и поток ледяных игл превращается в легкий дождь, потом в морось. Асанте слышит мягкий скрежет тяжелого металла, так отпираются огромные засовы. Отряд проходит через какой-то портал, и сразу становится темнее раза в два. Позвякивание пряжек и стук ботинок тихим эхом отражаются от каменных стен.
Вниз. Плавный поворот налево. Гравий, пятна разбитого асфальта. ЗБ переступает через невидимые препятствия.
И останавливается.
Похоже, весь отряд замер; даже дыхания не слышно. Суперсаккадный бег, мерцающий в тумане, вроде бы ускоряется. Впрочем, у Асанте может просто воображение разыгралось. Где-то далеко под землей капает вода, разбиваясь о твердую поверхность.
Зеро тихо рассредоточиваются. Асанте – всего лишь пассажир, но шаги понимает, чувствует, как ноги несут его вбок, как он опускается на колени. Подкладки на локтях не оставляют пространства для тактильного фидбека, но поверхность под ним плоская и грубая, словно стол, покрытый наждачкой.
В воздухе стоит терпкий животный запах. Неподалеку что-то тихо пыхтит. Шевелится что-то большое, его движения медленные, сонные.
«Может, кто-то оставил дверь открытой, и сюда что-то залезло…»
На ум приходят только гролары: чудовищные медведи, гибриды, зародившиеся на стыке двух экосистем, когда те из-за растущей нагрузки врезались друг в друга.
Ворчание. Низкий рык.
Звук нарастающей скорости.
Выстрелы. Рев, оглушающе близкий, скрежет металла о металл. Мерцающее тактическое гало неожиданно затухает: сетевой трафик обрушивается полностью.
Потом валится вся сеть: обмен пешками, Зеро жертвуют собственной локалкой, лишь бы подавить вражескую. Справа трещит MAD-пушка Мура. Секунда обжигающей жары, когда луч задевает руку Асанте; Мур задал широкий угол, но он промахивается. ЗБ вырывается из укрытия, прыгает, прицеливается. На одну кристаллическую миллисекунду Асанте видит стену грубой бледно-коричневой шерсти, она так близко, что можно дотянуться, каждый фолликула в фокусе.
Смыкаются облака. ЗБ дергает за спусковой крючок.
Рев. Скрежет огромных когтей по камням. Вонь невыносима, но ЗБ уже разворачивается за свежей жертвой, и щелк! – стоп-кадр чудовищных медвежьих челюстей на морде, широкой как дверь; щелк! – тоненькие коричневые ручки поднимаются навстречу атакующему врагу; щелк! – маленький мальчик с веснушками и пшеничными волосами, а потом Асанте снова слепнет, но чувствует, как ЗБ нажимает на спусковой крючок и хлоп хлоп хлоп – «Это же дети сукасукасука» – а ЗБ снова меняет курс и щелк! – крохотная спина шерстяная шуба черные волосы развевающиеся во вспышке от выстрела.
«Только не снова. Только не снова.
Дети-солдаты. Террористы-смертники. Веками».
Но в ответ никто не стреляет.
Асанте изучил звук каждого оружия, которое может использовать отряд, до малейшего щелчка или хлопка: шипение MAD-пушки, лай «Эпсилона», любимого «Олимпика» Акосты. И сейчас слышит только их, больше ничего. В кого бы они ни стреляли, те не отвечают.
«Во что бы мы ни стреляли. Ты слепой урод, убийца. Ты стреляешь в восьмилеток. Снова».
Опять стрельба. И по-прежнему никаких голосов, кроме последнего животного рева, сменившегося мокрым бульканьем и тяжелым шлепком мяса о камень.
«Это хранилище ядерных отходов в Заполярье. Что тут вообще делают дети?
А что – я?
Что я?»
И неожиданно Асанте видит слова. «Все тавтологии – это тавтологии», и ЗБ опять под лестницей, двери подвала закрываются, а Коджо лихорадочно хватается за поводья, возвращает свою жизнь и открывает глаза:
Как раз вовремя, чтобы увидеть, как мальчик с веснушками и в грязных шкурах сидит на плечах Райли Гэрина и проводит острым осколком стекла по его горлу. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как ребенок спрыгивает с тела, подхватывает пушку Гэрина и легко кидает ее азиатской девочке в замызганной набедренной повязке. Оружие летит через тускло освещенную пещеру, а девочка плывет по воздуху к окровавленному Джиму Муру. Асанте видит, как ребенок протягивает руку за спину и ловит автомат прямо в воздухе, даже не оглянувшись.
Это не просто танец, не командная работа. Они двигаются вместе, как пальцы на одной руке.
Гролар кучей валяется у полуразрушенного автопогрузчика, огромная рыжевато-коричневая тварь все еще загребает воздух массивными когтями, хотя из дыры у него в боку хлещет кровь. Мальчик, судя по всему, откуда-то из Южной Азии, у которого начисто отстрелена левая ладонь («может, это сделал я»), пригибается и вьется вокруг павшего гиганта. Мальчик… использует медведя, зубы и когти зверя образуют запретную зону, в которой гарантированно могут разорвать кого угодно на расстоянии трех метров. Почему-то эти зубы и когти с ребенком не соприкасаются.
Зато они коснулись Акосты. Карлос Акоста, любитель солнечного света и природы, лежит, разорванный посередине, уставившись в пустоту.
Гэрин падает на пол, кровь хлещет у него из горла.
«Это просто дети. Оборванцы. Безоружные».
Девочка отскакивает от грубо обработанных стен и окаменевшей техники, и наводит на Асанте автомат Гэрина. Ее голые ноги, кажется, даже не касаются земли.
«Они дети они же просто…»
Тивана отталкивает его с дороги, луч с шипением проносится мимо. Воздух сверкает, парит. Асанте ударяется головой об оснастку, трубы и ребристый металл, отскакивает от стали, падает на камень. Тивана приземляется прямо на него, ее глаза лихорадочно дергаются.
И останавливаются.
Это секунда настоящей паники, когда глаза замирают и фокусируются – «она меня не узнает она фиксирует цель фиксирует цель» – но что-то сияет в них изнутри, и Асанте видит, что они не выискивают жертву. Просто смотрят.
– Софико?
«Что бы ни случилось, я тебя прикрою».
Но Софико уже нет, а может, ее тут никогда и не было.

Провал памяти

Мур сдает его Метцингеру. Тот смотрит на Коджо, молчит, но его взгляд говорит все: потом нажимает на переключатель и отправляет Асанте в режим пассажира. Даже не говорит оставаться на заднем сиденье. Да ему и не нужно.
Асанте чувствует стеклянную поверхность такпада под рукой ЗБ. Ладонь поначалу лежит неподвижно, как у трупа; потом взрывается серией нечеловечески быстрых постукиваний и смазываний; снова замирает. Перед глазами Асанте стоит яркое марево, иногда кто-то кашляет, бормочет, но больше ничего не прерывает глухой рев от двигателей «Локхида».
ЗБ допрашивают. Отчасти Асанте даже интересно, что тот говорит о нем самом, но на волнение нет сил.
Он не может поверить, что все погибли.

Без контроля

– Сержант Асанте, – майор Росситер качает головой. – А мы так сильно на вас надеялись.
Акоста. Гэрин. Тивана.
– Вам нечего сказать?
Хочется сказать так много. А вырывается все та же старая ложь:
– Они же были просто… дети…
– Возможно, именно эту надпись мы вырежем на могилах ваших товарищей.
– Но кто…
– Мы не знаем. Можно было бы заподозрить реалистов, но техника глубоко противна всему, за что они борются. И у них нет таких возможностей.
– Они же были практически голые. Это походило на гнездо…
– Скорее на рой, сержант.
«Пальцы одной руки…»
– Не как вы, – говорит она, словно прочитав мысли Коджо. – Сеть Зеро крайне… неэффективна, если подумать. Множество разумов, несколько голов, все действуют независимо, основываются на одной и той же информации и приходят к одному заключению. Бессмысленное дублирование усилий.
– А эти…
– Голов много. Разум один.
– Мы же подавили все частоты. Даже если там была сеть…
– Мы думаем, они так не работают. Скорее всего… у них биорадио, можно и так сказать. Вроде мозолистого тела с квантовой запутанностью, – Росситер хмыкает. – Но если сейчас ученые скажут мне, что мы встретили эльфов, придется им поверить.
«Caçador», вспоминает Асанте. Как много информации от одного маленького трупа.
– Зачем использовать детей? – шепчет он.
– О, Коджо, – Асанте даже моргает от такой перемены; Росситер этого, кажется, не замечает. – Они в последнюю очередь хотят использовать детей. Почему, по-твоему, их скрывали в океане или в арктической шахте? Речь не об имплантатах. Это генетическое, их породили. Их пришлось защищать, прятать, пока они не вырастут и не… созреют.
– Защищать? Бросив в могильнике для ядерных отходов?
– Бросив, да. Совершенно беззащитных. Как ты сам видел. – Асанте в ответ молчит, и майор продолжает. – Это же прекрасное место, на самом деле. Соседей нет. От отходов тепло, можно разводить теплицы, скрыть свой тепловой след. Ни один спутник не засечет линии снабжения. Нет характерных электромагнитных волн. Судя по всему, там взрослых не было, дети просто… жили на подножном корме, так сказать. У них даже оружия не было, или они не хотели с ним связываться. Зато использовали медведей, ни много ни мало. А потом ваши пушки против вас. Может, они – минималисты, ценят импровизацию. – Она саккаднула что-то на такпад. – Может, хотят, чтобы мы гадали.
– Дети, – Асанте, кажется, заклинило, он все повторяет одно и то же слово.
– Это сейчас. Подожди, пока они достигнут зрелости, – вздыхает Росситер. – Мы там все разбомбили. Заплавили вход. Если внутри остались наши, наружу они не выберутся. Но речь же не о нас, так? Мы говорим о едином распределенном организме, чья вычислительная мощность на бог знает сколько порядков превышает обыкновенный человеческий мозг. Буду очень удивлена, если он не предвидел все наши планы и не придумал что-нибудь в ответ. И тем не менее. Мы делаем что можем.
На несколько секунд воцаряется тишина.
– И мне жаль, сержант, – Росситер собирается с духом. – Мне жаль, что все так получилось. Мы поступили как обычно. Кормили отряд байками, чтобы не поставить вас под удар и чтобы вы не стали угрозой для нас, ведь есть вероятность, что кто-нибудь поймает одного из Зеро и покопается у него в миндалевидном теле. Но переключатель всегда был только для вашей защиты. Мы не знаем, с кем сражаемся. Не знаем, сколько роев существует, какой зрелости они уже достигли, насколько… выросли. Понятно лишь одно: группа безоружных детей сумела расправиться с нашими лучшими силами, и мы совершенно не готовы рассказать об этом миру. И теперь об этом известно вам, сержант. Вы вышли из игры – возможно, именно это стало причиной провала операции – и обладаете информацией куда выше своего уровня допуска. Так скажите, как бы вы поступили на моем месте?
Асанте закрывает глаза. «Мы должны были умереть. Каждое мгновение нашей жизни сейчас – это дар». Когда открывает их, Росситер смотрит на него, бесстрастная как всегда.
– Я должен был там погибнуть. Я должен был умереть еще на Такоради, два года назад.
Майор фыркает:
– Давайте без мелодрамы, сержант. Мы не будем вас казнить.
– Я… что?
– Мы даже не отдадим вас под трибунал.
– Да какого черта, почему нет? – Увидев, как Росситер подняла бровь, Асанте осекся: – Сэр. Вы же сами сказали: несанкционированное включение. Прямо в разгар боя.
– Мы не уверены, что это было именно ваше решение.
– Я чувствовал, что это мое решение.
– А как иначе, сержант? – Росситер откидывается в кресле. – Не мы создали вашего злого близнеца, сержант. Не мы отдали ему власть. Мы просто убрали с дороги вас, чтобы он мог делать то, что обычно делает, без помех. Только теперь он, по-видимому, хочет вас обратно.
Эта мысль доходит не сразу:
– Что?
– Логи лобно-теменной доли предполагают, что ваш зомби взял на себя определенную… инициативу. Решил уйти.
– Во время боя? Это же самоубийство.
– А разве вы не этого хотели?
Асанте отводит взгляд.
– Нет? Вам не нравится такая гипотеза? Тогда есть другая: он сдался. В конце концов, вас вытащил Мур, и статистически такой исход событий был крайне маловероятен. Может так зомби выбросил белый флаг, а рой сжалился и отпустил вас – не знаю, например, чтобы передать нам послание: «не связывайтесь с нами, твари». А может, зомби решил, что рой заслужил победу, и перешел на его сторону. Может, он… решил сознательно возразить. Решил, что вообще служить не вписывался, если уж на то пошло.
Асанте понимает, что ему не нравится смех майора.
– Вы могли бы спросить его самого.
– Так и сделали, причем самыми разными способами. Зомби, конечно, блестящие аналитики, но с самоанализом у них огромные проблемы. Они могут в точности рассказать, что сделали, но вот почему – тут уже трудности.
– А почему вас так волнуют мотивы? – Сейчас тон Асанте можно легко счесть нарушением субординации; но ему наплевать, он слишком опустошен. – Просто… отдайте этому существу приказ. Он же обязан вам подчиняться, разве не так? Есть же эта штука в орбитофронтальной коре. Мод подчинения.
– Совершенно верно. Но все бросил не твой близнец. Это был ты сам, когда он показал тебе мандалу.
– Так прикажите ему ничего мне не показывать.
– Нам бы хотелось так поступить. Полагаю, вы нам ее не продемонстрируете, ведь так?
Теперь пришла очередь Асанте смеяться. Получается с трудом.
– Вот и я так подумала. Но это уже не имеет значения. Сейчас мы не можем доверять ни ему, ни вам – что, впрочем, не совсем ваша вина, сержант. Принимая во внимание то, насколько сильно взаимосвязаны сознательные и бессознательные процессы, возможно, несколько преждевременно разделять их полностью, с места в карьер. – Она морщится, словно сочувствуя Коджо. – Впрочем, мне кажется, вам тоже невесело сидеть вот так, взаперти, в собственном черепе, когда вы ничего не можете сделать.
– Мэддокс говорил, что это неизбежно.
– Он не врал. Когда так говорил. – Она опускает глаза, саккадит свой вездесущий такпад. – Мы не планировали тестировать новый мод в полевых условиях так скоро, но сначала Калмю, теперь вы – я не вижу иного выбора: надо ускорить установку на пару месяцев.
Асанте никогда не чувствовал себя настолько мертвым. Даже когда реально был мертв.
– Вы что, недостаточно иголок в нас всадили? – Под «нас» он, разумеется, имеет в виду «меня». Методом исключения.
Где-то с секунду кажется, что майор ему сочувствует.
– Да, Коджо. Последняя модификация. Думаю, против этой вы возражать не будете – потому что когда проснетесь в следующий раз, будете свободным человеком. Ваши гастроли закончатся.
– По-настоящему.
– По-настоящему.
Асанте смотрит вниз. Хмурится.
– Что такое, сержант?
– Ничего, – отвечает он. И с отрешенным удивлением смотрит на свою неподвижную левую руку.

Лазарь

Рената Баэрманн воскресает, крича. Она видит потолок, ее что-то придавило… похоже, холодильник. Большая промышленная штука. Рената была на кухне, когда взорвались бомбы. Вот он, наверное, и упал.
И, похоже, раздробил ей ноги.
Сражение закончилось. Нет звуков перестрелки, свиста летящих снарядов. В воздухе по-прежнему слышатся крики, но это всего лишь чайки, прилетели пировать на останках. Ренате повезло, что она лежит внутри; иначе эти злобные воздушные крысы уже выклевали бы ей глаза…
…Тьма…
«Joder!  Где я? Блеск! Истекаю кровью в заднице Америк, после…»
После чего, она не знает. Может, это была расплата за аннексию Огненной Земли. Или это Спасатели отомстили всем тем, кто решил свалить, втоптав в грязь всю планету и превратив ее в дерьмо. В конце концов, тут же перевалочная база: сюда стекаются все человеческие отходы, пока давление не нарастет, и еще один кусок говна не полетит через пролив Дрейка на землю кисельных берегов, молочных рек и тающих ледников. Сфинктер всея Америк.
Рената думает, когда успела стать такой циничной. Как-то неприлично даже для гуманистки.
Она кашляет. Чувствует вкус крови.
Снаружи раздается хруст гравия, быстрые, уверенные шаги, не таких ждешь от контуженых жертв, только что переживших апокалипсис. Рената на ощупь пытается достать оружие: дешевую микроволновую пушку, которой даже воду толком не вскипятить, но она хоть как-то уравнивает шансы, когда женщине весом килограмм в пятьдесят нужно надавить на мужчину в два раза тяжелее и в десять раз решительнее. Уж лучше, чем ничего.
Вот только пушка не в кобуре. А почему-то валяется у ножки стола в полутора метрах слева. Рената тянется к пистолету и снова кричит; кажется, она успевает разорвать себя пополам, когда дверь кухни с грохотом распахивается, и Рената —
– теряет сознание —
– и приходит в себя, а пистолет чудесным образом оказался в руке, палец бешенно давит на кнопку, комариное жужжание и треск забивают уши —
– и у Ренаты нет сил, она кашляет кровью, слишком слаба, не выстрелить, а мужчина в униформе ЗапПола и так отобрал у нее оружие.
Он смотрит на нее с огромной высоты. Его голос разносится эхом, как со дна колодца. Кажется, пришелец ее даже не замечает:
– За столовой…
«…английский…»
– …смертельные раны, ей осталось минут пятнадцать, но еще борется…
Когда Рената снова приходит в себя, боль куда-то исчезает, а перед глазами все в тумане. Мужчина из белого стал чернокожим. А может, просто пришел другой. Из-за пелены трудно сказать.
– Рената Баэрманн, – его голос звучит странно, как будто он им не пользуется. Как будто говорит в первый раз.
Что-то в нем есть странное, помимо голоса. Она прищуривается, фокусируется с трудом. Детали проступают постепенно, болезненно. Никаких знаков отличия. Рената переводит взгляд на лицо пришельца.
– Coño, – с трудом выдыхает она. Голос похож на еле слышный шепот. Она говорит как призрак. – Что у тебя с глазами?
– Рената Баэрманн, – снова произносит он. – У меня есть к вам предложение.